Как устроить мужа в хорошую колонию

Так же, как ребенка в хорошую школу.
Ничто в России так не похоже на зону, как обычная средняя школа. И наоборот. Пытаюсь сейчас найти хоть одно отличие — и не нахожу.

Во-первых, зоны, как и школы, бывают плохие и хорошие. В хорошую зону все хотят попасть, в плохую попадают те, о ком не заботятся родители и жены. Как и в хороших школах, в хороших зонах есть контингент, который попадает туда просто так, по месту прописки. Потому что нельзя не принять ребенка — в смысле осужденного, — который прописан через улицу. То есть, конечно, зона — как и школа — может отвертеться в особо выдающихся случаях.

Во-вторых, поступление в хорошую школу стоит денег, как мы все знаем. Так или иначе, в той или иной форме, но стоит. Когда близилось окончание судебного процесса над моим мужем, я, конечно, озаботилась поступлением в хорошую зону. Дважды я проходила все это со своими детьми — правда, речь все же шла о хорошей школе. Когда занялась поступлением мужа в хорошую зону, этапы оказались примерно те же. С большим отличием: хорошая зона стоит куда как дороже.

Хорошая зона добывается двумя путями: через тюрьму (считай, подведомственный детский сад) и через УФСИН (то есть через РОНО).

В СИЗО в зависимости от количества осужденных в изоляторе формируются этапы: раз в месяц, раз в две недели, раз в неделю. Этап идет в определенную область, там уже раскидывают по зонам, из местного централа, но в тюрьме обычно все уже знают, кто куда поедет. В смысле знают это начальники, и почему-то тайна сия велика есть — теоретически, вплоть до прибытия на зону, заключенный не знает, куда его везут. Естественно, интересующиеся арестанты путем небольшого подкупа тоже быстро узнают, куда они едут, а путем большого подкупа — уже родственниками — на маршрут можно влиять. То есть попасть в тот или иной этап.

Конечно, можно пойти официальным путем и добыть обращение депутата, члена Общественной палаты, замгубернатора — что вот, дескать, отправьте конкретного соколика к нам, он нам нужен, например, для местного ансамбля песни и пляски, для тюремного конкурса талантов. На таковое обращение в тюрьме не слишком обращают внимание. Можно — и я знаю много таких случаев — быстро, стремглав купить хибару или домик в интересующей местности, туда срочно прописываются мать или жена, и осужденный как бы становится местным жителем. Кстати, такие хибары обычно быстро становятся известны интересующимся родственникам — например, мать одного очень приличного человека, попавшего в Бутырку, предложила мне совершенно бесплатно прописаться к ней, в только что купленную ею тысяч за 20 рублей хибару на окраине города Алексин. Но к тому времени я и мой муж — а также, кстати, сын этой дамы — приняли активное участие в свержении существовавшего тогда на Бутырке начальства (начальник был уволен через пару месяцев): писали жалобы в прокуратуру, ходили в УФСИН и т.д., так что о сотрудничестве с тюрьмой и речи быть не могло.

Многие предпочитают не связываться с тюрьмой и подкупать УФСИН. Сразу подчеркну: очень много могу рассказать, да и рассказывала уже, что творилось во ФСИН до крупной кадровой перетряски, случившейся в конце прошлого года. Сейчас ничего плохого пока сказать никак не могу.

А тогда, в начале прошлого года, ко мне практически сами потянулись посредники от работников ФСИН с разнообразными интересными предложениями. Самый серьезный запросил 25 тысяч долларов за хороший этап. Человек среднего уровня, влияющий на формирование этапов, объявил 150 тысяч рублей.

Но к тому времени я зареклась хоть копейку давать тюремщикам, ментам или доблестным работникам системы ФСБ. И всем советую делать так же — посылать сразу. И не потому, что так сильно к тому времени вырос мой моральный уровень и гражданское понимание, а потому, что я сообразила: можно сделать куда как больше в открытую, с написанием заявлений о вымогательстве и жалоб. Да, на серьезные обвинения в коррупции мне так до сих пор никто и не ответил, а вот по мелочам — помогает. Крупное начальство предпочитает сдавать зарвавшуюся мелочь, а скандалиста быстро сплавить, лучше в место потише и не самое безобразное, чтобы там тихо сидел. Так нас и сплавили быстро в очень хорошую зону — как раз в ту, за которую просили 25 тысяч.

В-третьих, чем лучше зона, тем больше надо сдавать на общественные нужды и подарки учителям, в смысле товарищам начальникам. Ремонт учреждения делается исключительно за счет родственников. И с питанием вопрос можно решитьы путем отдельного перечисления денег частным лицам. Здесь пока не буду подробности рассказывать: не перевели бы на баланду, а на ней долго не протянешь.

В-четвертых, в зонах, как и в школах, есть много секций и кружков, есть даже отчетно-перевыборные собрания по секциям. В хороших зонах, как и в хороших школах, они действительно работают, а не существуют исключительно для отчетности. Поэтому в спортивном кружке вы действительно будете играть в футбол или в теннис, а в образовательном вас поучат английскому. Как и в школе, на зонах тоже есть профориентация и возможность получить профессию — но это, сами понимаете, не для отличников.

В-пятых, на зоне, как и в школе, есть свои двоечники и отличники, любимцы учителей и гордость школы, и те, кого лучше прятать от комиссий. Есть и учителя — кто-то хороший и правильный, кто-то номер отбывает. Как и в школе, ты учишься сам и выбираешь, чему именно ты учишься. Выбираешь друзей и соображаешь потихоньку, кем быть после школы. Как и в школе, часто это решают за тебя.

Бесправные люди, у которых и так уже враги сожгли родную хату, не должны давать взяток

Муж позвонил в прошлую среду, когда у меня в «Новой» «Зона». Сказал, что зона у меня получается благолепная. А она не такая, не совсем такая. В принципе она считается «красной», как и большинство нынешних зон. Однако в самой зоне есть «черная» территория, куда администрация лишний раз не суется и где живут по своим законам и понятиям. Вот там всё и происходит — и опускают зэков, и убийства бывают, и всякое. И, соответственно, попытки бунтов. А в «красной» мужики на УДО надеются — хотя условно-досрочно выходят далеко не все.

Вместе с мужем в Бутырке сидел московский бизнесмен А. У него большой чин в МВД отнимал землю в Сочи — и отнял с большим успехом. Заодно, конечно, собственника посадил, но влегкую — «пятерку» ему дали за сопротивление. А. в отличие от моего мужа не был склонен писать жалобы, заявления в прокуратуру и т.д.: хотел побыстрее уехать на зону, лучше недалеко от Москвы и на месте «договориться». Подходящий этап он себе купил, но в итоге уехал на зону через несколько месяцев после моего мужа, у которого приговор был значительно позже. Не хотели смирного и платежеспособного А. из Бутырки отпускать: кто ж такую корову быстро отпустит… На зоне он тоже быстро вроде договорился о переводе на поселение, деньги заплатил хорошие. После чего начальник зоны счастливо ушел на пенсию и навеки позабыл про А. Новое начальство с интересом посмотрело в дело А. и тоже потребовало денег — в два раза больше. Но на этом месте деньги у А. иссякли. Тогда А. перевели в другой отряд — от мужиков к блатным, то есть из «красной» в «черную». А. это сильно не понравилось, и он начал качать права, за что угодил в ШИЗО — в штрафной изолятор, а в его деле появились взыскания, то есть то, что называется красной полосой. Красная полоса — особо опасен. С таким украшением на УДО рассчитывать бессмысленно. Бизнесмен А. погоревал-погоревал и начал жаловаться: в прокуратуру, в местное управление ФСИН, правозащитникам и т.д. Что бы вы думали? Приехали комиссии, уж не знаю, кто с кем как разговаривал, но А. перевели обратно в его «красный» отряд, а все взыскания сняли.

Который раз мы с мужем, а теперь еще и бизнесмен А., убеждаемся: за свободу нельзя платить. Бесправные люди, у которых и так уже враги сожгли родную хату, не должны давать взяток. Дать взятку — это просто отдать деньги.

…А вообще, когда я приезжаю в зону, давно уже замечаю: оттуда трудно уехать. Больше трех суток там все равно не разрешено находиться родственникам, но на эти три дня ты погружаешься до такой степени в другой, ирреальный мир, что потом долго крутишь головой, привыкая заново к миру вроде бы обычному. Особенно потрясает Москва — возвращаешься в большой шумный город, занятый своими дурацкими по большому счету проблемами, и понимаешь, что настоящая жизнь не здесь. Мелкотравчатый городок-то. Борьба за бабло — это совсем не то, что борьба за жизнь. Борьба за жизнь в первозданном значении этого слова. Муж, коренной москвич, арбатский мальчик, когда я что-то начала ему рассказывать про театр на Патриарших, прервал меня: знаешь, говорит, не могу вспомнить, где Трехпрудный переулок. Он забыл Москву. Я давно уже придумала для себя, как он будет возвращаться: сначала я отвезу его в областной центр, где он ни разу не был, а сама я знаю его уже наизусть — прелестное, надо сказать, местечко. Несколько дней, а может, и с неделю, поживем там, а потом потихоньку — в Москву, только очень аккуратно: он теоретически знает, что у нас давно нет никакого дома, гнездо разорено до основанья, все расколочено обысками, но что-то я слепила за то время, пока его нет, и в эту воду ему надо будет входить постепенно. Впрочем, нам до этого еще очень, очень далеко и долго.

Однажды я видела, как выходят на волю. И это было совсем не то и не так, как я себе представляю. Правда, и обстоятельства другие.

Я стояла у окошечка приема передач, размером с две сигаретные пачки, ждала своей очереди, а она, очередь эта, движется весьма неспешно. Обычно полпачки и выкуриваешь, пока ждешь. Пришла девочка, лет 20, без сумок, и даже без сумочки. Вообще с пустыми руками, что в тех скорбных местах очень бросается в глаза. Покрутилась, что-то поспрашивала, пошла курить на крылечко — ну и я за ней. Спросила, конечно, что за чудеса такие. Она мне буднично так отвечает: вот, дескать, за парнем своим пришла, встречать, 4 года он здесь отмотал. Статью, разумеется, здесь спрашивать не принято. Через какое-то время вышел паренек — что меня поразило, тоже с пустыми руками, даже без пакетика. Чмокнул ее в щечку, спросил тоже буднично: «Чё как?» —  взялись они за ручки и пошли по дорожке не оглядываясь. Вышла женщина на крылечко — она с сумками пришла — оказалась, местная, просветила меня: да эти, говорит, в деревне через дорогу живут, а мы-то сами издалека, из райцентра (это километров 10 максимум).

Ну как тут не вспомнить пресловутого Рабиновича, который работал напротив тюрьмы, а теперь живет напротив своей работы?

Ольга Романова
НОВАЯ ГАЗЕТА  10.02.2010